Янв 26

«Место захоронения неизвестно» 27 января 1944г. – День снятия блокады Ленинграда.

Цифры порой страшнее слов.

Цифры порой страшнее слов.

Кусочек блокадного хлеба и последние слова из дневника девочки: «Умерли все, осталась одна Таня». Это моё первое знакомство с тем страшным временем. В мой последний школьный год. Потрясение, ранее не испытанное.


И не меньшее впечатление от встреч с людьми Ленинграда зимой 1960-го. Это были совсем другие, ни на кого, ни в чём не похожие люди, пережившие блокаду. В их взглядах было что-то совершенно необъяснимое, глубокое, бездонное, устремлённое куда-то внутрь себя. Они не смеялись и никуда не торопились. Мне казалось, они смотрели на нас, входящих в большую жизнь, со страданием и, даже с болью.
И вот читаю в книге Надежды Александровны Яковлевой: «Чувство голода преследовало неотступно, постоянно хотелось есть и спать…  На противоположной стороне улицы шла высокая женщина. Она остановилась, присела, а потом легла…  Эта зима осталась в памяти как сплошное ненастье или вечные сумерки. Не помню ни одного солнечного дня».
Это была самая страшная зима блокады. И однажды мама не пришла за ней в детский очаг (вроде детсада). Она заболела после утери продуктовых карточек и умерла. А ей сказали, что она в больнице и придёт потом. Но малышка поняла, что её обманывают. С тех пор рядом с ней по жизни шла маленькая девочка-блокадница, ждущая от взрослых ответа на вопрос: «Где моя мама? Что с ней? Почему она не идёт ко мне?».
Она сидит за столиком, на котором стопкой – её книги. Вместе с собравшимися в библиотеке на презентацию, смотрит фильм о милой её сердцу Гатчине. Здесь она родилась и впервые ощутила красоту и громадность окружавшего её мира. Мира, который будет взорван и растоптан чудовищной несправедливостью, отнявшей у неё детство. Слушает слова благодарности её ровесниц и совсем молодых девушек. Благодарности за искренность повествования, за стойкость и чистоту прожитой  большой жизни. Это явно её смущает и, мне показалось, даже не радует. А когда стали говорить о ценности документов, представленных в книге о предках, заметила, что это, мол, даже и не её заслуга.
Меж тем именно копии документов и составляют большую часть книги Яковлевой «Я и мой род», изданную в нашем городе в прошлом году. Действительно, сведения о прадеде – докторе юридических и философских наук девятнадцатого века Николае Васильевиче Варадинове, начал собирать её дядя, брат её мамы. Он нашёл труды деда в Публичной библиотеке Ленингранда. На это ушло более двух лет. И ещё много чего нашёл. И найденное подтвердило, что по линии мамы Надежда Александровна могла бы в 19 веке входить в элиту общества. Но она родилась в 20-м., накануне страшной войны.
А документы о прадеде поражают. Родился Николай Варадинов в год, когда поэту Пушкину исполнилось 18. Умер летом 1886-го, через пять лет после смерти Фёдора Достоевского. Чайковский к этому времени написал уже шесть опер. А что сделал Варадинов? В списке научных трудов его более 36 позиций. В том числе написаны более десятка томов истории Министерства внутренних дел, масса рецензий на разные проблемы тогдашнего общества, исследования прав собственности, истории делопроизводства, хлебопашества, мануфактуры и даже кумыса. В течение шести лет он издавал Журнал Министерства внутренних дел, где, кстати, печатался и очерк о Богословских заводах Походяшина господина Блинова – один из самых лучших, по моему мнению, источников по истории нашего края. Его интерес к разным отраслям знаний просто потрясает. Он был награждён четырьмя орденами российской империи. Таким предком нельзя не гордиться.
И напрасно Надежда Александровна преуменьшает свою роль в сборе документов о своём роде. Она сохранила всю переписку с родными, где были сведения о предках. И постепенно вырисовывалась, «возрождалась» родовая линия Варадиновых, выходцев из Югославии, некогда перебравшихся в Запорожскую Сечь. Во все времена представители этого рода были достойнейшими людьми.
А Надежда, эвакуированная из блокадного Ленинграда на барже по Ладожскому озеру и спасённая тётей, много лет ничего не знала о судьбе своих самых близких. И только в последнем, 35 томе блокадной Книги памяти  в 2008 году прочитала: её отец Александр Исидорович Яковлев умер в декабре 1941 и похоронен на Волковском кладбище; брат отца Михаил Исидорович умер в январе, а мама Евгения Николаевна – в мае 1942 года. Место их захоронения неизвестно. «Эти скупые строчки я искала и ждала всю свою сознательную жизнь – говорит Надежда Александровна. – Для меня было важно: родители не забыты, их гражданский подвиг оценён».
Что грело душу в не очень светлые дни её жизни? Наверное, только тёплые воспоминания детства. Те мгновения, когда мама, папа, родные – все рядом, и можно покапризничать. Ведь там не было постоянного ощущения голода и пронизывающего до костей холода. Там было ощущение счастья бытия, ещё не понятого, детского.
Её детское сознание впитывало прекрасное: красоту парка, деревьев, цветов. А меня потряс факт, о котором я узнал из её книги. Потрясли вот эти стихи: «Деревья! Поклонитесь низко людям и сохраните память о былом. Они зимой сжигали всё, что было: шкафы и двери, стулья и столы. Но их рука деревьев не рубила. Сады не знали голоса пилы. Деревья, поклонитесь ленинградцам, закопанным в гробах и без гробов».
Презентация удалась. Но во всём облике Надежды Александровны чувствовалась неудовлетворённость и в чём-то недосказанность. Наверное, невозможно выложить людям всё, что переполняет тебя в такие моменты. Так мы устроены. Нам всегда хочется лучшего. Читая строки местных публикаций Надежды Александровны, которые тоже вошли в книгу, подумал: не могут люди, пережившие такую трагедию, оставаться всем довольными или равнодушными к тому, что сделано, и что делается вокруг. Вот и она не может. Наследственное.
Юрий СЫСУЕВ.

Добавить комментарий

Your email address will not be published.

*